Год литературы в Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова

[1]*

Николай Васильевич Гоголь не учился в Московском университете, не занимал там никакой кафедры, хотя одно время этого желал. В 1834 году он раздумывал, искать ли ему кафедры всеобщей истории во вновь открывшемся тогда Киевском университете Святого Владимира (по совету М.А. Максимовича) или места адъюнкт-профессора в Московском университете (как рекомендовал М.П. Погодин). Из переписки Гоголя с последним мы знаем, что он имел намерение стать адъюнкт-профессором Московского университета. «На предложение твое об адъюнктстве я вот что скажу тебе, — писал Гоголь Погодину 23 июня 1834 года из Санкт-Петербурга. — Я недавно только что просился профессором в Киев, потому что здоровье мое требует этого непременно, также и труды мои. Вот чем можно извинить мне искание профессорства, которое, если бы не у нас на Руси, то было бы самое благородное звание. Прося профессорства в Киеве, я обеспечиваю там себя совершенно в моих нуждах, больших и малых; но взявши московского адъюнкта, я не буду сыт, да и климат у вас в Москве ничуть не лучше нашего чухонского, петербургского. <…> Впрочем в июле месяце я постараюсь побывать в Москве, и мы потолкуем о том о сем»[1]. За полгода до этого, в письме к А.С. Пушкину — от 23 декабря 1833 года — Гоголь сообщал, что ему предлагали место в Московском университете (см. Х, 234). Однако не вышло ни того, ни другого, — на деле получилось третье: министр народного просвещения граф Сергей Семенович Уваров предложил Гоголю профессуру по кафедре всеобщей истории при Санкт-Петербургском университете, и он остался в северной столице.

И все же Московский университет в судьбе Гоголя оставил заметный след. Вспомним о том огромном влиянии, которое оказывал университет в 1830–1840-е годы на культурно-общественную и литературную жизнь тогдашней России. «Московские студенты, — пишет в своих воспоминаниях о Гоголе Сергей Тимофеевич Аксаков, — все пришли от него в восхищение и первые распространили в Москве громкую молву о новом великом таланте»[2]. В числе этих студентов были М.Ю. Лермонтов, И.А. Гончаров, И.С. Тургенев, А.И. Герцен, Н.П. Огарев, Н.В. Станкевич, В.Г. Белинский. Все они вышли на свои жизненные и творческие пути из Московского университета. Уже в 1835 году Белинский провозгласил Гоголя «главою литературы, главою поэтов«[3].

В 1834 году Гоголь был избран действительным членом состоящего при Московском университете Общества любителей российской словесности, секретарь которого Михаил Погодин предложил молодому писателю участвовать в работе Общества, но тот отделался шутливым письмом. «…Я получил маленькое прибавление, впрочем, гораздо больше письма вашего, — отвечал Гоголь Погодину 13 марта 1834 года из Санкт-Петербурга, — о венчании меня, недостойного, в члены Общества любителей слова, труды которого, без сомнения, слышны в Лондоне, Париже и во всех городах древнего и нового мира. Приношу вам чувствительную благодарность, почтеннейший секретарь общества, Михаил Петрович, и прошу также изъявить ее благородному сословию. Но, увы! вы избрали самого негодного члена, который даже не может ничего прислать вам по своей лености… Я хотел было, однако ж, прислать вам кое-что, но болезнь, которая приколотила меня было к кровати ровно на две недели, отняла всякую к тому возможность» (Х, 245).

Гоголь был избран членом Общества любителей российской словесности вместе с братьями Киреевскими, поэтом Николаем Языковым, профессором Николаем Ивановичем Надеждиным. Но вскоре деятельность Общества приостановилась и возобновилась только в 1858 году, то есть шесть лет спустя после смерти Гоголя. 7 февраля 1865 года Погодин, теперь уже председатель Общества читал на заседании отрывки из своих воспоминаний о встречах с С.П. Шевыревым и Гоголем в Риме в 1839 году. И в дальнейшем интерес к жизни и творчеству Гоголя здесь был неизменным и постоянным (особенно после 1880 года)[4].

Общество не преминуло почтить память Гоголя в 1902 году, по поводу 50-летия со дня кончины писателя. Тогда в университете состоялось торжественное заседание, посвященное воспоминаниям о Гоголе. Университетское Общество любителей российской словесности, как известно, явилось главным инициатором сооружения памятника Гоголю по всенародной подписке. Он был открыт в Москве в 1909 году.

Через одиннадцать лет после избрания Гоголя членом Общества любителей российской словесности Московский университет новым актом выказал свое отношение к писателю, избрав его в 1845 году почетным членом Московского университета. Факт этот хорошо известен. В 1901 году известный журналист и прозаик Владимир Алексеевич Гиляровский, член Общества любителей российской словесности, привез из своей поездки в Яновщину диплом Гоголя на звание почетного члена Московского университета (переданный ему на хранение племянником писателя Николаем Владимировичем Быковым). Текст этого документа гласит:

«Состоящий под Высочайшим покровительством Государя Императора Николая Павловича Императорский московский университет, уважив отличные в ученом свете заслуги и литературные труды по части русской словесности господина коллежского советника Николая Васильевича Гоголя, признает его почетным своим членом, с полной уверенностию в его содействии Московскому университету во всем, что к успехам наук способствовать может. Дан в Москве июня 16 дня 1845 года».

Далее следуют подписи попечителя Московского учебного округа графа Сергея Строганова, ректора университета профессора Аркадия Альфонского и секретаря Совета университета Василия Спекторского[5]. Местонахождение этого диплома ныне неизвестно.

Итак, Гоголь в 1845 году был избран в почетные члены старейшего русского университета «за отличные в ученом свете заслуги и литературные труды». И этот акт был довольно редким в жизни Московского университета: со времени его основания Гоголь был одним из немногих писателей, возведенных в это звание. Университет удостаивал звания своего почетного члена преимущественно людей науки. В акте избрания сообщается, что 31 января 1845 года в присутствии Совета ректор на основании параграфа 30 общего устава университетов предложил в числе других избрать почетным членом коллежского советника Николая Васильевича Гоголя, на что последовало единодушное согласие всех членов Совета.

Архивы не сохранили подробностей. Возможно, с избранием Гоголя были определенные сложности. 2 февраля 1845 года Погодин записал в своем дневнике: «Известие от Шев<ырева>, что я выбран Почетн<ым> Член<ом> Универ<ситета> c Герцог<ом> Лейхтенб<ергским>, Принцем Ольденбур<гским>, потом Остроград<ский>, Штруве, Восток<ов> и Гоголь. Назначение последнего вопреки мнению аристократов и, может быть, правит<ельства>…«[6]. Небезынтересно знать, как Гоголь отнесся к этому акту университета. Об этом нет никаких следов в его переписке. Возможно, он вообще не высказался по этому поводу. Напомним, что 1845 год — один из труднейших в его жизни. Он был занят другими проблемами.

Теперь рассмотрим более подробно связи Гоголя с Московским университетом и его профессорами. В 1832 году он знакомится с профессором Михаилом Петровичем Погодиным, который вводит его в круг «москвичей». В среде профессуры Московского университета Гоголь находит не только искренних почитателей своего таланта, но и близких друзей. Такими друзьями остались до конца его жизни профессора Степан Петрович Шевырев, Михаил Александрович Максимович, Осип Максимович Бодянский. С двумя последними Гоголя связывало чувство любви к родной для них Украине, общие интересы в области изучения ее истории и фольклора.

С профессором Московского университета, а впоследствии ректором Киевского университета Святого Владимира Михаилом Александровичем Максимовичем (1804–1873) Гоголь познакомился в 1829 году. Оба увлеченно собирали народные песни, первое издание которых Максимович выпустил в 1827 году. Гоголь с юных лет любил народные песни и стал собирать их еще в Нежинской гимназии. Он был глубоким знатоком и собирателем устного народного творчества[7]. «Моя радость, жизнь моя! песни! как я вас люблю! — писал он в 1833 году Максимовичу. — Что все черствые летописи, в которых я теперь роюсь, перед этими звонкими, живыми летописями! <…> Я не могу жить без песень» (Х, 228–229).

Именно в песнях находил Гоголь отражение настоящей народной жизни. «Это народная история, живая, яркая, исполненная красок, истины, обнажающая всю жизнь народа», — писал он в статье «О малороссийских песнях» (VII, 169).

В 1834 году Московский университет издал второе собрание «Украинских народных песен» Максимовича. В предисловии автора было указано на участие в труде его Н.В. Гоголя — «нового историка Малороссии и автора Вечеров на хуторе близ Диканьки«[8]. Это участие было весьма значительным. По свидетельству самого Гоголя, он передал Максимовичу около 150 собранных им песен, совершенно тому неизвестных. На титульном листе другой книги, изданной Московским университетом в том же 1834 году («Голоса украинских песен»), Максимович выставил эпиграф из статьи Гоголя «О малороссийских песнях»: «Ничто не может быть выше народной музыки, если только народ имел поэтическое расположение, разнообразие и деятельность жизни».

После смерти Гоголя были обнаружены еще две тетради с записями собранных им южнорусских и украинских песен. Изданные в 1908 году Отделением русского языка и словесности Академии наук под заглавием «Песни, собранные Н.В. Гоголем», они составили солидный том, заключавший свыше 400 страниц. Известно также, что свои записи песен Гоголь передал Петру Васильевичу Киреевскому, в его знаменитое собрание.

Отношения Максимовича с Гоголем отличались особой доверительностью, — он как бы имел дар проникновения в самые тайники души Гоголя. Встретившись с ним после трехлетнего перерыва в Киеве в августе 1835 года, Максимович вспоминал, что тот уже тогда поразил его своей глубокой религиозной настроенностью. «Нельзя было мне не заметить перемены в его речах и настроении духа, — рассказывал он, имея в виду прогулки Гоголя по старому Киеву, — он каждый раз возвращался неожиданно степенным и даже задумчивым. <…> Я думаю, что именно в то лето начался в нем крутой переворот в мыслях — под впечатлением древнерусской святыни Киева, который у малороссиян 17-го века назывался Русским Иерусалимом…»[9].

Большую ценность представляет сообщение Максимовича о дне и месте рождения Гоголя. До сих пор у биографов разные мнения на этот счет. Большинство исследователей полагают, что Гоголь родился 20 марта 1809 года в доме доктора Михаила Яковлевича Трахимовского. Между тем Гоголь, родился в другом месте. По авторитетному свидетельству Максимовича, квартира Марии Ивановны Гоголь-Яновской в Сорочинцах «была в домике генеральши Дмитриевой, в котором и родился 19-го марта Николай Васильевич Гоголь. Восприемниками его были: молодой Трофимовский Михайло Михайлович, и Дмитриева. Домик тот недавно разобран новой владелицей, по незнанию, что в нем родился Гоголь»[10].

В близких отношениях к Гоголю стоял и другой его земляк — профессор Московского университета Осип Максимович Бодянский (1808–1877), один из основателей славяноведения в России. У Бодянского Гоголь брал уроки сербского языка, чтобы почувствовать красоту песен, собранных Вуком Караджичем. Сохранился рассказ поэта и журналиста Николая Васильевича Берга о дружбе Гоголя с Бодянским: «Каким-то таинственным магнитом тянуло их тотчас друг к другу: они усаживались в угол и говорили нередко между собою целый вечер, горячо и одушевленно…»[11]. Если ж Бодянского не было в числе приглашенных, то «появление Гоголя на вечере, иной раз нарочно для него устроенном, было почти всегда минутное. Пробежит по комнатам, взглянет; посидит где-нибудь на диване, большей частью один; скажет с иным приятелем два-три слова, из приличия <…> — и был таков«[12].

Теплое, дружеское отношение Гоголя к Бодянскому иногда высказывалось даже в кратких приписках в письмах его знакомых к последнему. Вот, например, выпавшие из внимания литературоведов строки Гоголя (их нет даже в академическом собрании сочинений писателя): «И я пpи этом тоже пользуюсь этим очень пpиятным для меня случаем. Вы не дали мне своего адреса, и потому я к вам не писал; притом же вы писали, что будете скоро в Рим. Очень благодарю вас за ваше письмо. Надеюсь увидаться с вами в Праге, или лучше в Мариенбаде, и поговорить о многом интересном для нас обоих. Прощайте и будьте здоровы. Искренне вас любящий земляк Н. Гоголь» (ХI, 215). Эти забытые строки Гоголя содержатся в письме Погодина к Бодянскому из Рима от 21 марта (н. ст.) 1839 года.

Дружба Бодянского была деятельной. Он, например, способствовал изданию поэмы Гоголя «Мертвые души», напечатанной в типографии Московского университета (1842, 1846). Цензурный экземпляр первого издания хранится ныне в Научной библиотеке имени А.М. Горького. На ее титульном листе рукой автора написано: «Печатать на моей бумаге. 2400. Деньги сто рублей в задаток положил. Н. Гоголь«[13]. Впоследствии у Бодянского находилась рукопись «Размышлений о Божественной Литургии» — последней книги Гоголя, увидевшей свет после его смерти.

Прозаик и публицист Григорий Петрович Данилевский вспоминает, как однажды в разговоре с Бодянским Гоголь заметил: «Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая Святыня — язык Пушкина, какою является Евангелие для всех христиан…»[14].

Много ценных сведений о Гоголе содержится в дневниках Бодянского. Так, в записи от 7 июня 1856 года он передает воспоминания соученика Гоголя по Нежинской гимназии Иван Сушкова, помещика Полтавской губернии, который рассказывал за обедом у своего дяди, московского литератора Николая Васильевича Сушкова: «Никто не думал из нас, чтобы Гоголь мог быть когда-либо писателем даже посредственным, потому что он известен был в Лицее за самого нерадивого и обыкновенного слушателя и отличался наиболее жартами (шутками — укр. — В. В.), которыми часто заставлял всех товарищей хохотать до беспамятства. Довольно бывало ему сказать одно слово, сделать одно движение, чтобы все в классе, как бешеные или сумасшедшие, захохотали в одно горло, даже при учителе, директоре, ком бы то ни было; он же оставался как ни в чем не бывало: спокоен и важен«[15].

Это свидетельство подтверждается признанием Гоголя в «Авторской исповеди»: «Ни я сам, ни сотоварищи мои, упражнявшиеся также вместе со мной в сочинениях, не думали, что мне придется быть писателем комическим и сатирическим, хотя, несмотря на мой меланхолический от природы характер, на меня часто находила охота шутить и даже надоедать другим моими шутками…» (VI, 221).

Наиболее близок к Гоголю в зрелые годы его жизни был профессор Степан Петрович Шевырев (1806–1864). Ему Гоголь читал главы второго тома «Мертвых душ»: больше чем кому-либо — до седьмой включительно. Будучи доверенным лицом Гоголя в денежных и других делах, Шевырев принимал участие в издании его сочинений. Он разбирал бумаги, оставшиеся после смерти Гоголя, первым прочел «Авторскую исповедь» и другие сохранившиеся в рукописях произведения. В июне 1852 года он писал Анне Васильевне Гоголь, сестре писателя: «Когда я в первый раз читал его Размышления о Литургии, мне казалось, душа его носилась около меня, светлая, небесная, та, которая на земле много страдала, любила глубоко, хотя и не высказывала этой любви, молилась пламенно, и в пламени самой чистой молитвы покинула бренное, изнемогшее тело»[16].

В 1852 году, вскоре после кончины Гоголя, Российская академия наук приняла решение издать его биографию. Написать ее было поручено Шевыреву. С этой целью он отправился на родину писателя для сбора материала. Биографии Гоголя Шевыреву написать не удалось. Но сохранился документ, раскрывающий множество подробностей последних дней жизни и смерти Гоголя — письмо Шевырева от 2 апреля 1852 года к двоюродной сестре Гоголя Марии Николаевне Синельниковой (рожденной Ходаревской)[17].

Из переписки известного профессора истории Тимофея Николаевича Грановского (1813–1855) можно заключить, что и он одно время находился в близких отношениях с Гоголем. «Здесь Гоголь, — сообщал Грановский Н.В. Станкевичу в 1840 году, — я его вижу два раза в неделю. Он был у меня»[18]. К сожалению, нет более подробных сведений об их отношениях. «Вот вам весть, горькая для каждого порядочного человека в России, — писал Грановский тому же Станкевичу на другой день после похорон Гоголя, — Гоголь умер и перед смертью, в припадке хандры, доходившей почти до сумасшествия, сжег свои бумаги, в том числе готовый к печати 2-й том Мертвых Душ. Много другого драгоценного погибло таким же образом. Раскаяние по-видимому ускорило его смерть. Похоронили его вчера со всеми почестями, приличными последнему великому писателю Русской земли»[19].

В тот же день, 26 февраля 1852 года, Иван Сергеевич Аксаков писал Ивану Сергеевичу Тургеневу: ««Ну, кажется, теперь больше хоронить некого», сказал нам вчера Грановский. И действительно, мы похоронили не только последнюю свою славу, но кажется, и последнего художника не только для России, но и для целого мира»[20].

Грановский выступил инициатором общественной организации похорон Гоголя. Московский университет в лице лучших своих представителей поддержавший первые шаги молодого писателя, проводил его в последний путь.

На похоронах Гоголя возникли споры. Друзья хотели отпевать его в приходской церкви Преподобного Симеона Столпника, которую он любил и посещал. Однако по настоянию начальства Гоголь был отпет в университетской церкви Святой мученицы Татианы. Позднее, в 1881 году Иван Сергеевич Аксаков в письме к известному библиографу Степану Ивановичу Пономареву так освещал эту распрю: «Сначала делом похорон стали распоряжаться его ближайшие друзья, но потом университет, трактовавший Гоголя в последнее время как полусумасшедшего, опомнился, предъявил свои права и оттеснил нас от распоряжений. Оно вышло лучше, потому что похороны получили более общественный и торжественный характер, и мы все это признали и предоставили университету полную свободу распоряжаться, сами став в тени»[21].

Гроб с телом Гоголя был перенесен в университет. Почетный караул из шести студентов, сменявшихся каждые два часа, дежурил при нем день и ночь. Профессора Н.Б. Анке, Ф.Л. Морошкин, С.М. Соловьев, Т.Н. Грановский, П.Н. Кудрявцев вынесли гроб из церкви, а студенты пронесли его на руках всю дорогу до кладбища[22]. Вся Москва провожала в последний путь своего любимого писателя.

Известный русский педагог Сергей Александрович Рачинский (оставивший профессорство в Московском университете и ставший крестьянским учителем) рассказал историю одной литографии, изданной спустя несколько дней после смерти Гоголя: «Вскоре после кончины Гоголя тело его было положено в гроб и перенесено в церковь Московского Университета. Тут около гроба до самого погребения постоянно дежурили студенты. В одном из таких ночных дежурств участвовал мой покойный брат, Владимир Александрович Рачинский, тогда студент четвертого курса юридического факультета. Обладая немалым талантом в рисовании и желая сохранить воспоминание об этом скорбном и торжественном бдении, он во втором часу ночи принялся рисовать профиль покойного, надеясь, что он успеет окончить рисунок без свидетелей. Но в это время вошла в церковь графиня Е.П. Ростопчина, задрапированная по-испански в черные кружева, вся еще прекрасная. Долго молилась она перед гробом, а затем обратила внимание на рисующего юношу, взглянула на его набросок и была поражена достигнутым сходством и передачею печати важного покоя, лежавшей на чертах усопшего.

На другой день она рассказала о портрете Вл<адимиру> Ив<ановичу> Назимову, тогдашнему попечителю Московского университета. Он также пожелал на него взглянуть и настоял на том, чтобы он был воспроизведен и пущен в продажу. Так и сделали. Портрет был налитографирован в ограниченном количестве экземпляров и в несколько дней раскуплен. У меня сохранилась расписка, писанная рукою Степана Петровича Шевырева о получении от В.А. Рачинского 143 руб<лей> на сооружение памятника Гоголю. По прошествии нескольких дней каким-то убогим рисовальщиком была пущена в продажу плохая копия, в уменьшенном виде, с рисунка моего брата, с прибавкою разных безвкусных эмблем»[23].

Писательница Евгения Тур (графиня Елизавета Васильевна Салиас де Турнемир) сообщала профессору Максимовичу 25 февраля 1852 года, что «университет открыл подписку на бюст Гоголя для университетской библиотеки и хочет учредить стипендию во имя покойного…«[24]. Стипендия действительно была учреждена, но это произошло в 1864 году, когда наследники Гоголя предоставили в распоряжение университета для этой цели 2500 рублей. И сегодня в Московском университете есть стипендия имени Гоголя.

В этой связи напомним, что Гоголь еще в 1844 году создал на свои средства фонд помощи нуждающимся студентам Московского университета, определив для этой цели доход от своих сочинений. Поручая Сергею Тимофеевичу Аксакову организацию помощи бедным талантливым студентам, Гоголь писал ему из Рима 25 ноября (н. ст.) 1845 года: «Имя дающего должно быть навсегда скрыто…» (ХIII, 215). В распоряжении профессора Шевырева находились деньги Гоголя, предназначенные «на вспоможение бедным людям, занимающимся наукою и искусством«[25]. Из этих средств Шевырев оказывал помощь, в частности, Петру Ивановичу Бартеневу, будущему редактору и издателю журнала «Русский Архив», и молодому художнику Владимиру Осиповичу Шервуду, впоследствии академику живописи, известному архитектору, по проекту которого построено здание Исторического музея на Красной площади.

Гоголь состоял в переписке с Дмитрием Константиновичем Малиновским, студентом математического факультета Московского университета, автором статьи «О том, как надо разуметь смешное в произведениях Гоголя», сохранившейся в рукописи и напечатанной в наше время[26]. Он оставил о Гоголе свои воспоминания[27].

Итак, как видим, связи и отношения Гоголя с Московским университетом чрезвычайно разнообразны. И сегодня эта духовная связь писателя с университетом не прерывается. В 1995 году настоятель храма Святой мученицы Татианы, домовой церкви Московского университета, протоиерей Максим Козлов, выпускник филфака, освятил мемориальные комнаты Гоголя в Москве в доме на Никитском бульваре (впервые после 1917 года), а также и сам филфак (первый среди факультетов университета). С той поры каждый год в день смерти Гоголя священник университетской церкви служит литию в доме, где Гоголь провел последние годы своей жизни.

Первый и главный русский университет не может не гордиться тем, что в числе многих славных имен, вписанных в его 260-летнюю историю, стоит имя великого русского писателя — почетного члена Московского университета Николая Васильевича Гоголя.[]

Владимир Алексеевич Воропаев —
доктор филологических наук,
профессор филологического факультета
МГУ имени М.В.Ломоносова

[1]*Первоначальный вариант статьи опубликован: Вестник Московского ун-та. Сер. 9. Филология. М., 2009. № 2.

[1] Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. и писем: В 17 т. /Сост., подготовка текстов и коммент. И.А. Виноградова, В.А. Воропаева. М.; Киев, 2009. Т. Х. С. 264. Сочинения и переписка Гоголя цитируются по этому изданию. В дальнейшем ссылки на него даются в тексте с указанием в скобках тома (римской цифрой) и страницы.

[2] Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Полный систематический свод документальных свидетельств. Научно-критическое издание: В 3 т. /Издание подготовил И.А. Виноградов. Т. 2. М., 2012. С. 666.

[3] Белинский В.Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1976. Т. 1. С. 183.

[4] См.: Клейменова Р.Н. Общество любителей российской словесности. 1811–1930. М., 2002. С. 367–393. См. также Клеймёнова Р.Н. Гоголевская тема на заседаниях Общества любителей российской словесности. Библиография // Гоголь и Общество любителей российской словесности /Сост. Р.Н. Клеймёнова. М., 2005. С. 99–153.

[5] Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 3. М. 2013. С. 576.

[6] Там же. Т. 2. С. 489.

[7] Подробнее см. в изд.: Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений и писем: В 17 т. Т. 17. М.; Киев, 2010 (комментарии к разделу «Песни, собранные Гоголем»).

[8] Максимович М.А. Украинские народные песни. М., 1834. Ч. 1. С. III–IV.

[9] Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 1. М., 2011. С. 638. Впервые опубликовано: Максимович М. Письма о Киеве и воспоминания о Тавриде. СПб., 1871.

[10] Там же. С. 639–640. Впервые опубликовано: Максимович М. Родина Гоголя // Москвитянин. 1854. № 1.

[11] Там же. Т 3. С. 647.

[12] Там же.

[13] Бодянский О.М. Мертвые души, поэма Н.В. Гоголя, сверенная со списком, представленным в Цензурный комитет, теперь принадлежащим Библиотеке Московского университета // Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском университете. 1866. Кн. III. Отд. V. С. 241.

[14] Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 1. С. 303.

[15] Там же. Т. 3. С. 235.

[16] Там же. Т. 2. С. 115.

[17]  См.: Там же. С. 107–113.

[18] Т.Н. Грановский и его переписка. М., 1897. Т. 2. С. 384.

[19] Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 2. С. 149.

[20] Там же. С. 933.

[21] Письма к библиографу С.И. Пономареву. М., 1915. С. 142.

[22] См.: Данилов В.В. Графиня Сальяс и Максимович. Письмо графини Е.В. Сальяс о кончине Н.В. Гоголя // Русский Архив. 1907. № 11. С. 438.

[23] Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 2. С. 112–113.

[24] Данилов В.В. Графиня Сальяс и Максимович. С. 437.

[25] Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 2. С. 124.

[26] См.: Малиновский Д.К. О том, как надо разуметь смешное в произведениях Гоголя /Публ. и примеч. И.А. Виноградова // Н.В. Гоголь и Православие. М., 2004.

[27] См.: Гоголь в воспоминаниях Д.К. Малиновского // Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 3. С. 676–684.

Афанасий Афанасьевич Фет (1820–1892) был выпускником Московского университета. Именно в годы обучения в университете (1838–1844 гг.) он выпустил свой первый поэтический сборник (1840) и был признан оригинальным и многообещающим поэтом. Началом своей литературной деятельности Фет считал 1839 г., когда тетрадку его стихов прочитал Гоголь и сказал, что это «несомненный талант». 11 февраля 1859 г. Фет был избран членом Общества любителей российской словесности при Московском университете (по предложению Льва Толстого, ставшего членом Общества незадолго до этого). Ниже предлагается популярный очерк о жизни и творчестве Фета, который являлся не только великом поэтом, но и, что менее известно, интересным публицистом и плодовитым переводчиком античных и новоевропейских авторов.

АФАНАСИЙ ФЕТ: КРАТКИЙ ОЧЕРК ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА[1]

Стою я, овеянный жизнь иною,

Я с речью нездешней, я с вестью из рая.

                               А.А. Фет, «Pomanzero, III» (1882)

                                               * * *

Свою жизнь Фет как-то назвал «самым сложным романом», и у него были на то основания. Уже в истории его появления на свет есть любовная интрига и запутанный, почти детективный сюжет.

Осенью 1820 г. Афанасий Неофитович Шеншин, отставной офицер, участник войн с Наполеоном 1805–1807 гг., из Германии, где долго отдыхал на водах, привез в свое орловское имение Новосёлки чужую беременную жену. Он похитил ее у мужа – дармштадтского чиновника Иоганна-Петера Фёта (Foeth), прямо из дома ее отца, обер-кригс-комиссара Карла Беккера, у которого почти целый год снимал комнату. Из Дармшадта влюбленные бежали в сентябре, а уже 23 ноября (5 декабря н. ст.) 1820 г. в Новосёлках у Шарлотты Фёт родился мальчик. Через неделю он был крещен, назван Афанасием и в метрической книге местной церкви записан сыном Шеншина. Согласие на развод оскорбленный Фёт дал только 1822 г., и в том же году, летом, Шеншин заявил Орловскому епархиальному начальству, что еще в Германии в 1820 г. он якобы обвенчался с Шарлотой по лютеранскому обряду (незаконному в его случае) и попросил позволения крестить ее в православие и обвенчаться с нею уже законным образом. В сентябре 1822 г. разрешение было получено, и тогда же состоялось православное венчание Шеншина с матерью будущего поэта, принявшей в крещении имя Елизаветы Петровны.

Долгое время все шло благополучно, но в начале 1835 г. подлог обнаружился: епархиальное начальство, установив, что ребенок родился до всякого брака, заключило, что «означенного Афанасия сыном господина ротмистра Шеншина признать не можно». Четырнадцатилетнему юноше, до тех пор в полном неведении возраставшему в качестве старшего сына и наследника Шеншина, грозила участь незаконнорожденного – весьма незавидная по тем временам. С большим трудом родители смогли добыть ему «честную» фамилию Фёта (нужные бумаги, поскольку сам Фёт, не признававший свое отцовство, к тому времени скончался, выдал дед – Карл Беккер). Пока шла переписка, его отправили подальше от дома – в лифляндский городишко Верро, в частный немецкий пансион. Именно здесь он узнал, что отныне должен именоваться не потомственным русским дворянином Шеншиным, а «иностранцем Афанасием Фётом» (ё он заменит на е в начале 1840-х гг.).

Это была катастрофа. Юноша разом лишился прав дворянина, прав на наследство и права зваться сыном того, кого считал своим отцом, а воспитанники пансиона стали задавать ему вопросы, на которые он не знал, что отвечать.[2]

Два года в Верро (1835–1837), по словам Фета, положили начало «жесточайшим нравственным пыткам» всей его жизни. Почти 40 лет он будет добиваться возвращения хотя бы дворянского звания и ради этого поступит на военную службу. Однако главное несчастье его жизни составит все-таки не столько лишение дворянства и связанных с ним привилегий, сколько потеря родового имени.

В 1873 г., уже известный поэт и состоятельный помещик, не имея никакой практической в этом надобности, он напрямую обратится к императору Александру II, и тогда выйдет высочайший указ о «присоединении отставного гвардии штаб-ротмистра Аф. Аф. Фета к роду отца его Шеншина, со всеми правами, званию и роду его принадлежащими». С этого момента все свои письма он будет подписывать только именем Шеншина, даже метки на столовом серебре велит переделать. Некоторые (например, И.С. Тургенев) тогда сочли это признаком суетности поэта, но для него имя значило больше, чем запись в документах. «Теперь, когда все, слава Богу, кончено, – писал он тогда жене, – ты представить себе не можешь, до какой степени мне ненавистно имя Фет. Умоляю тебя, никогда его мне не писать, если не хочешь мне опротиветь. Если спросить, как называются все страдания, все горести моей жизни? Я отвечу тогда: имя Фет».  Однако стихи свои он до конца дней печатал под этим «ненавистным» ему именем.

Два имени соответствовали двум образам этого человека: потомственный русский дворянин Шеншин, с юных лет преследуемый злой судьбой, и Афанасий Фет – безродный поэт, священнодействующий в храме искусства. Одно его шуточное послание к академику Ф.Е. Коршу завершается такими словами:

Я между плачущих Шеншин,
И Фет я только средь поющих.

                                                               («Член Академии больной…», 1887)

* * *

В начале 1838 г. Фета привозят в Москву для подготовки к поступлению в университет. За советом, «где и как поместить сына», Шеншин через посредника обращается к профессору М.П. Погодину, известному литератору и историку, содержавшему у себя частный пансион. Погодин поселяет Фета во флигеле своего дома, где тот, пользуясь почти полной свободой, занятия в пансионе посещает лишь по собственному желанию. Летом 1838 г. Фет успешно выдерживает вступительные университетские испытания и становится студентом.

В Московском университете Фет учился в 1838–1844 гг., сначала на юридическом, потом на словесном отделении. Проживал он с начала 1839 г. под одной крышей с Аполлоном Александровичем Григорьевым, будущим поэтом и критиком, в его семействе, отличавшемся «замоскворецким», строго православным укладом жизни. Юношей, погруженных в свои творческие думы, это ничуть не стесняло. О том времени Фет позднее вспоминал в своей поэме «Студент» (1884):

Я был студентом. Жили мы вдвоем
С товарищем московским в антресоле
Родителей его. Их старый дом
Стоял близ сада, на Девичьем поле,
Нас старики любили и во всем
Предоставляли жить по нашей воле –
Лишь наверху; когда ж сходили вниз,
Быть скромными – таков наш был девиз.

Нельзя сказать, чтоб тяжкие грехи
Нас удручали. Он долбил тетрадки
Да Гегеля читал; а я стихи
Кропал; стихи не выходили гладки.
Но, Боже мой, как много чепухи
Болтали мы; как нам казались сладки
Поэты, нас затронувшие, все:
И Лермонтов, и Байрон, и Мюссе.

Аполлон Григорьев, Фет, Яков Полонский и Иринарх Введенский (трое начинающих стихотворцев и один будущий философ) составили тесный дружеский кружок. Талант Фета, начавшего сочинять стихи еще в пансионе, здесь признавался безоговорочно и служил предметом почти суеверного поклонения. Об этом можно судить по повестям Григорьева 1840-х гг., где Фет является прототипом нескольких персонажей.

Увлекаясь романтическими поэтами («И Лермонтов, и Байрон, и Мюссе»), Фет не упускал случая пощеголять демонической разочарованностью среди сверстников. Так, с Иринархом Введенским Фет, подписавшись Рейхенбахом (имя одного персонажа из романа Н.А. Полевого «Аббадонна», 1834), заключил пари, что, отвергая сейчас «бытие Божие и бессмертие души человеческой», он и через 20 лет не переменит своих взглядов, а если переменит, то пешком отправится в Париж. Этот шуточный контракт был найден в бумагах Введенского после его кончины и опубликован еще при жизни Фета в 1884 г., а в 1920-х гг. Г.П. Блок установит, что под именем Рейхенбаха скрывался Фет. Г.П. Блок, а вслед за ним и другие авторы советского времени, в этой мимолетной приятельской забаве увидят документ огромной важности и сделают из него самые решительные выводы насчет религиозных и философских взглядов Фета на всю его жизнь. Это не единственная «атеистическая» выходка Фета студенческих лет, но в то время они производили впечатление только на не чуждого тогда мистической экзальтации Аполлона Григорьева, а других приятелей, насколько известно, оставляли равнодушными.

Григорьев видел тогда в Фете личность таинственную, натуру в полном смысле слова романтическую. В повести Григорьева «Офелия» (1846) (с ней сюжетно перекликается процитированная выше поэма «Студент») Фету, выведенному под именем  Вольдемара, дается такая характеристика: «В нем была способность обманывать себя, отрекаться от своего я, переноситься в предметы. Он был художник, в полном смысле этого слова: в высокой степени присутствовала в нем способность творения. <…> Со способностью творения в нем росло равнодушие. Равнодушие – ко всему, кроме способности творить, – к Божьему миру, как скоро предметы оного переставали отражаться в его творческой способности, к самому себе, как скоро он переставал быть художником. – Так сознал и так принял этот человек свое назначение в жизни…»

Фет, рассуждая о собственных стихах, любил подчеркивать «интуитивный характер» своих «поэтических приемов», что не могло не импонировать романтику Григорьеву. Вероятно, у них не раз заходила об этом речь, и Фет рассказывал что-то сходное с тем, как в его «Воспоминаниях» описаны первые, еще пансионских лет, приступы поэтического вдохновения: «В тихие минуты полной беззаботности я как будто чувствовал подводное вращение цветочных спиралей, стремящихся вывести цветок на поверхность; но в конце концов оказывалось, что стремились наружу одни стебли спиралей, на которых никаких цветов не было. Я чертил на своей аспидной доске какие-то стихи и снова стирал их, находя их бессодержательными».

Как поэт в студенческие годы Фет рос стремительно. В начале 1839 г. сам Н.В. Гоголь, которому Погодин передал на суд тетрадку стихов Фета, сказал, что «это несомненный талант», и советовал автору продолжать. Через 50 лет именно с этого момента Фет отсчитает начало своей литературной деятельности и в январе 1889 г. официально отпразднует свой юбилей.

В 1840 г.  вышел из печати первый сборник его стихов под заглавием «Лирический пантеон» – сборник еще вполне юношеский, но литературной публикой замеченный и принятый, в общем, благосклонно (в отличие, например, от первой книги Н.А. Некрасова): были критические отзывы, но были и сдержанные похвалы. Даже В.Г. Белинский мимоходом обронил фразу: «Из живущих в Москве поэтов всех даровитее г-н Фет». «С великим участием» к его стихам отнесся профессор С.П. Шевырев, в то время один из самых глубоких знатоков и ценителей поэзии. «Он, – вспоминал Фет, – снисходительно проводил за чаем по часу и по два в литературных со мною беседах. Эти беседы меня занимали, оживляли и вдохновляли».

При посредничестве Шевырева с конца 1841 г. стихи Фета регулярно появляются на страницах издававшегося Погодиным журнала «Москвитянин». Это был консервативный журнал, православный и монархический, в котором Шевырев выступал в качестве главного идеолога и ведущего литературного критика. Но с 1842 г. Фет печатается еще и в либеральном западническом журнале «Отечественные записки», где главной фигурою был Белинский. Одновременное сотрудничество в двух непримиримо враждующих изданиях было возможно только потому, что в стихах Фета политические вопросы не затрагивались и в самой малой степени.

Стихотворения Фета, написанные в начале 1840-х гг., уже вполне самобытны, выполнены в типичной «фетовской» манере (среди них есть и вещи, ныне уже хрестоматийные: «Чудная картина…», «Кот поет, глаза прищуря…», «Облаком волнистым…», «Шумела полночная вьюга…» и др.). Это внешне непритязательные лирические миниатюры, в них фиксируется сиюминутное переживание, мимолетное чувство или незначительное, казалось бы, событие, но словно бы впервые увиденные поэтом во всей их, по выражению критика В.П. Боткина, «неподозреваемой красоте»:

Дрожанье фарфоровых чашек

И речи замедленный ход.

(«Деревня», 1842)

Сами ситуации, вызвавшие переживания поэта, как правило, остаются непроясненными, да это и не нужно. Вот, например, стихотворение 1842 г.:

Я жду… Соловьиное эхо

Несется с блестящей реки,

Трава при луне в бриллиантах,

На тмине горят светляки.

Я жду… Темно-синее небо

И в мелких и в крупных звездах,

Я слышу биение сердца

И трепет в руках и в ногах.

Я жду… Вот повеяло с юга;

Тепло мне стоять и идти;

Звезда покатилась на запад…

Прости, золотая, прости!

Другой автор поведал бы нам, пришла ли наконец возлюбленная, а Фет даже не намекнул, да и неясно, было ли свидание назначено и вообще – возлюбленную ли он ждал или падения звезды. Читатель вправе пофантазировать. Поэта же занимает само ожидание, почти физически ощутимое, вплоть до «трепета в руках и в ногах».

От этих стихов еще далеко до преображающей действительность, возводящей ее в степень райского видения энергии поздней лирики Фета, но это уже настоящий Фет, и неудивительно, что эти стихи были замечены наиболее чуткими критиками того времени – Шевыревым и Белинским.

В 1844 г., когда Фет окончил университет, он уже обладал, пусть и скромною, но все-таки известностью в качестве поэта. Перед ним уже открывалось манившее его литературное поприще, но оно сулило только богемное существование на случайные заработки, которое не имевшего собственных средств  Фета не устраивало, тем более что стихи тогда вообще были не в моде и на многое рассчитывать не приходилось. К тому же он твердо задался целью  вернуть себе потомственное дворянство. Скорее всего доставить его могла военная служба, и в 1845 г. Фет поступил унтер-офицером в кирасирский полк, расквартированный в Херсонской губернии. С собратьями по перу и мечтами о литературной славе на время пришлось расстаться.

                                               * * *

В южных губерниях, вдали от столиц, со своим кирасирским полком Фет провел не многим менее десяти лет. С армейскими буднями, малообразованной средой кавалеристов и провинциальных помещиков он скоро свыкся, завоевал уважение товарищей и доверие начальства, рос в чинах и пользовался репутацией отличного служаки. Но с достижением «цели» ему фатально не везло. Дважды, буквально накануне производства его в чин, дающий дворянство, законы менялись, и, чтобы получить желаемое, нужно было служить до следующего чина. Когда, уже после восшествия на престол Александра II, выйдет указ, что теперь только чин полковника может принести потомственное дворянство, дослужившийся до майора Фет бросит свой «Сизифов камень» и в 1858 г. выйдет в отставку. А пока он закаляет волю и стоически переносит тяготы воинской службы и скитания по глухим углам, не оставляя притом литературных занятий. Правда, стихи он пишет значительно реже, чем в Москве, зато прилежно занимается переводами из латинских авторов (в основном из любимого Горация, которого начал переводить еще в университете).

К 1847 г. Фет уже подготовил новый сборник стихотворений. Из-за равнодушия публики к стихам и трудностей связи со столичными издателями три года он пролежал без движения, но в 1850 г. все-таки вышел. Изданием сборника занимался Аполлон Григорьев, распределивший стихотворения Фета по 15 разделам (в позднейших изданиях, вплоть до задуманного им перед смертью, в 1892 г., поэт будет распределять свои стихи по тем же разделам, лишь дополняя их новыми сочинениями[3]). Конечно, для литератора, отвыкшего за пять лет от внимания читателей, издание теперь уже вполне зрелого сборника стихов было огромной радостью. Но в жизни его тут же разыгралась новая драма, теперь любовная.

Где-то в начале 1849 г. он сдружился с бедною родственницей своих провинциальных знакомых – тонкой и умной 22-летней девушкой, игравшей на рояле, любившей романы Жорж Санд и стихи. Взаимная симпатия незаметно переросла в страстную, хотя и не высказываемую любовь. Фет, человек без рода и состояния, с жалованием, едва хватавшим на обмундирование, брак считал для себя невозможным и однажды, «чтобы разом сжечь корабли взаимных надежд», собрался с духом и сказал ей об этом. «Я люблю с вами беседовать, – отвечала она, – без всяких посягательств на вашу свободу». Вскоре полк перевели в другое место, они расстались, но продолжали обмениваться письмами. А летом 1850 г. она погибла ужасною смертью: от непотушенной спички загорелись постель и платье, несчастная выбежала на балкон, на открытом воздухе огонь усилился, подоспевшие на помощь нашли охваченную пламенем комнату и девушку на балконе в страшных ожогах, повторявшую по-французски: «Спасите письма». Через четверо суток она скончалась.

Вся эта история в подробностях известна только из фетовских «Воспоминаний», где девушка именуются Еленой Лариной (по ассоциации с пушкинской Татьяной, любовь которой столь опрометчиво отверг Евгений Онегин). Еще об отвергнутой по житейским расчетам и погибшей девушке Фет рассказывает в письмах к своему хорошему приятелю, орловскому помещику И.П. Борисову, в начале 1850-х гг. Г.П. Блок в 1920-х гг. установил настоящее ее имя – Мария Лазич, сербка по национальности (теперь это мнение общепринято).

Фет винил себя в произошедшем. Отвергнутое когда-то «возможное счастье» стало еще одним несчастьем его жизни, тревожившим поэта до конца его дней. Стихи, обращенные им к памяти умершей возлюбленной, полны неподдельного трагизма. Исследователи выделяют особый цикл стихотворений Фета, связанных с Лазич, включая в него то большее, то меньшее их количество. Обычно в этот цикл включают стихотворения «Старые письма» (1851), «Ты отстрадала, я еще страдаю…» (1878), «Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок…» (1885), «Долго снились мне вопли рыданий твоих…» (1886), «Нет, я не изменил. До старости глубокой…» (1887) и ряд других. Однако, по сравнению с «панаевским» циклом любовной лирики Некрасова и даже с «денисьевским» циклом Тютчева, они не образуют определенного единства. Все, что их объединяет, это, по существу, мотивы любви и воспоминания об умершей. Трудность выделения цикла стихов о Марии Лазич связано с особенностью лирики Фета, и не только любовной – она устремлена прочь от конкретных житейских, в том числе и психологических, перипетий в область идеала. Тургенев в письме к Фету от 25 марта 1866 г. высказал такое замечание: «Все ваши личные, лирические, любовные, особенно страстные стихотворения – слабее прочих: точно Вы их сочинили, и предмета для стихов вовсе не существовало». С оценкой «слабее прочих» можно не согласиться, но с замечанием о некоторой «беспредметности» любовной лирики, почти полном отсутствии в ней автобиографизма трудно спорить. Поэтому вопрос о составе цикла стихов о Лазичи и даже о самом его существовании остается нерешенным. Так, например, одно из самых сильных стихотворений Фета «Alter ego» (1878) («Как лилея глядится в нагорный ручей, / Ты стояла над первою песней моей…»), как правило, относимое «лазичевскому» циклу, возможно, обращено к какой-то другой возлюбленной поэта, поскольку та, с которой он познакомился только в 1849 г., не могла – по крайней мере, в плане реального времени – стоять над его «первою песней»[4]. И тем не менее, нельзя исключать того, что поэт имеет в виду именно ее. Заканчивается это стихотворение пронзительною строфой:

У любви есть слова, те слова не умрут.

Нас с тобой ожидает особенный суд;

Он сумеет нас сразу в толпе различить,

И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

* * *

В 1853 г. Фету удалось добиться перевода в гвардию, в уланский полк, расквартированный не очень далеко от Петербурга. Он получил возможность часто бывать в столице и вскоре возобновил старые и приобрел некоторые новые литературные знакомства. Интерес публики к поэзии тогда оживился, а сборник стихотворений 1850 г. представлял Фета как уже вполне состоявшегося поэта, и столичные литераторы радушно приняли его в свой круг. Это был круг некрасовского «Современника» – журнала, объединявшего тогда лучших писателей во главе с находившимся на пике своей популярности Тургеневым, соседом Фета по отцовскому имению (Новосёлки находились неподалеку от Спасского-Лутовиново).

Вторая половина 1850-х г. стала временем расцвета литературной славы Фета. В 1856 г., заботами Тургенева и Некрасова, выходит новый сборник его стихотворений (включающий и почти все стихи из предыдущей его книги). Критики эстетического направления В.П. Боткин и А.В. Дружинин приветствуют его программными статьями, водружая имя Фета на знамя «чистого искусства». В том же 1856 г. Фет издал и свой перевод всех четырех книг од Горация с собственными объяснениями и, взяв на службе отпуск, совершил путешествие по Европе (Германия, Франция, Италия).

Все было бы хорошо, но Фет не упускает случая подразнить либеральных сотрудников «Современника» резкими антизападными высказываниями, да и вообще смущает своим непоэтическим обликом. Его находят то педантичным до солдафонства, то добродушным до глупости. Тем больше удивление перед его лирикой. Даже Лев Толстой, с которым Фета на всю жизнь свяжет близкая дружба, недоумевал поначалу: «И откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?»

Речь шла о строках из стихотворения «Еще майская ночь» (1857):

И в воздухе за песней соловьиной

Разносится тревога и любовь.

В них есть то, что особенно ценили в Фете современники, – «весеннее чувство», почти первобытная свежесть ощущения. «Особенный характер произведений г. Фета», как писал В.П. Боткин, состоит в том, что «в них есть звук, которого до него не слышно было в русской поэзии, – это звук светлого, праздничного чувства жизни». Фет, по его выражению, словно бы переносит нас в какую-то «лучезарную сферу».

За умение чувствовать красоту, схватывать неуловимое, за передающуюся читателю энергию душевного подъема ему прощали равнодушие к модной гражданской тематике, а вот «лирическую дерзость» – не всегда. Мастерское стихотворение «Шепот, робкое дыханье…» (1850), написанное без единого глагола, но передающее всю динамику чувств любовников и ночной жизни природы, почитали образцом типично фетовской красивой бессмыслицы. Думали, что он сам не знает, что пишет, и, как минимум, нуждается в умном редакторе. Это роль взял на себя Тургенев. Готовя к печати сборник 1856 г., он забраковал ряд стихотворений Фета, а для многих предложил ему сделать исправления. Фет в большинстве случаев последовал его советам и в последующих изданиях к исходному варианту, за единичными исключениями, уже не возвращался. О том, лучше или хуже стали от этого стихи Фета, существуют разные мнения. Во всяком случае, едва ли он был слишком недоволен поправками, иначе впоследствии отказался бы от них. Как бы то ни было, в работе над сборником 1856 г. столкнулись поэт и прозаик. И даже Тургеневу, человеку с почти безупречным вкусом, чуткому и талантливому, но все же прозаику, «дерзость» поэта, многомерность его зрения («то ласточка мелькнет, то длинная ресница») часто казалась следствием необдуманности. Для Фета же, если отвлечься от частностей, в этой дерзости заключалось самое существо лирики. В статье «О стихотворениях Ф. Тютчева» (1859) он выразился таким образом: «Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик». Впрочем, тут же он и добавлял: «Но рядом с подобной дерзостью в душе поэта должно неугасимо гореть чувство меры».

По Фету, искусство поэта – умение увидеть то, что не видят другие, увидеть впервые.

И я, как первый житель рая,

Один в лицо увидел ночь.

(«На стоге сена ночью южной…», 1857)

Однако на дворе была эпоха реформ Александра II – время общественного возбуждения, партийных и журнальных склок. От писателей ждали лозунгов, идей, обличений, постановки «вопросов», гражданской скорби, наконец, а не райских видений. Этому времени больше соответствовал Некрасов, чем Фет. Они воспринимались как антагонисты, и чем дальше, тем больше. Этому немало поспособствовал и сам Фет, которые позднее более чем прозрачно указывал на Некрасова в гневных стихотворениях «Псевдопоэту» (1866) и «Муза» («Ты хочешь проклинать, рыдая и стеня…», 1887), написанных с позиций ревнителя свободы поэтического вдохновения. В первом из них поэт-гражданин третируется как «продажный раб», недостойный «чистого храма муз».

В 1858 г. Фет переезжает в Москву, в 1859 г. окончательно разрывает отношения с «Современником» (как, впрочем, и Тургенев, и Лев Толстой и многие другие), а потом и вовсе решает бросить городскую жизнь. Он к этому времени уже в отставке, женат на сестре Боткина Марии Петровне (с 1857 г.) и располагает некоторой суммой, взятой в приданое. Всю ее он в 1860 г. отдает на покупку хутора среди голой степи в родном Мценском уезде. Друзья-литераторы (за немногими исключениями) сожалеют о чудаке.

* * *

Хутор, приобретенный Фетом, назывался Степановка. Он прибыл сюда вместе с женой в 1861 г. Перед ним были 200 десятин пахотной земли, полуразрушенный дом и ни одного деревца и ручейка вокруг. Не было и бесплатных работников: Манифест 19 февраля отменил крепостное право. Но упорства и трудолюбия поэту было не занимать, и он взялся за дело.

Тургенев, всю жизнь получавший доходы со своего имения по почте от управляющего, как-то посетил Фета в Степановке и писал не без удивления: «Он теперь сделался агрономом – хозяином до отчаянности, отпустил бороду до чресл – с какими-то волосяными вихрами за и под ушами – о литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом». Зато полное сочувствие Фету выказывал другой бородатый «агроном» – Лев Толстой: «Вашей хозяйственной деятельности я не нарадуюсь, когда слышу и думаю про нее. И немножко горжусь, что и я хоть немного содействовал ей».

За 17 лет, прожитых в Степановке, Фет превратил это голое место в процветающее, доходное хозяйство с усадьбой и липовыми аллеями. Но все-таки он был не просто умелый хозяин, а литератор, и с самого начала стал вести записки о помещичьем быте, нравах окрестных жителей и каждодневных трудностях, возникающих перед землевладельцем в пореформенной России. В итоге у него сложился цикл очерков под заглавием «Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство». С 1862 по 1871 г. в журналах  «Русский вестник», «Литературная библиотека», «Заря» очерки Фета печатались под редакционными названиями «Записки о вольнонаемном труде», «Из деревни» и «По вопросу о найме рабочих»[5]. Он говорил в них об «идеале естественного отношения человека к труду» – когда «рабочий напрягает свои силы чисто и единственно для себя», резко осуждал пережитки общинного строя и крепостного права, создающие неразбериху в отношениях работников и землевладельцев, требовал ясных и исполнимых законов, быстрого и справедливого разрешения конфликтов в судах. На простых житейских примерах он показывал пагубность бездумного бумажного законотворчества и опасность мечтаний либеральной печати. Последняя не замедлила ему ответить.

Непримиримым оппонентом новоявленного помещика-публициста выступил М.Е. Салтыков-Щедрин, не устававший в своих статьях поминать «работника Семена» из фетовских очерков, с которого не было возможности взыскать неотработанных 11 рублей (это как раз и был один из простых житейских примеров). Занятия Фета в деревне Щедрин охарактеризовал так: «Сперва напишет романс, потом почеловеконенавистничает, потом опять напишет романс и опять почеловеконенавистничает…» Вслед за Щедриным последовали другие журналисты, в том числе кумир «нигилистов» 1860-х гг. Д.И. Писарев. Дело было не только в неприятии идейной позиции Фета, но в ее непонятности для многих. Западник Тургенев назвал старого приятеля славянофилом, а А.И. Герцен предположил, что он вообще не примыкает ни к какой из «партий», а собирается создать новую – партию «усталых от народа».

В итоге Фет был освистан как человененавистник, мироед и – уж вопреки всякой логике – как злостный крепостник, оплакивающий старые времена.         Но журнальные бури Фета не задевали. Степановка была его дом, крепость среди общественных «непогод».

Ни резкий крик глупцов, ни подлый их разгул

Сюда не досягнут.

(«Тургеневу», 1864)

Окрестные помещики и крестьяне ценили его ум и честность и 11 лет подряд (1866–1877) избирали Фета мировым судьей. Это занятие отнимало много времени и ничего, кроме познания будничной жизни, не давало, но он видел в ней свой долг. В своей практической деятельности Фет даже находил какую-то поэзию и в одном из очерков нарисовал портрет подобного ему самому хозяина-труженника: «Я вижу его напрягающим последние умственные и физические силы, чтобы на заколебавшейся почве устоять, во имя просвещения, которое он желает сделать достоянием своих детей, и наконец, во имя любви к делу. Вижу его устанавливающим и улаживающим новые машины и орудия, почти без всяких на то средств; вижу его по целым дням перебегающим от барометра к спешным полевым работам, с лопатой в руках в саду, и даже на скирде сена непосредственно наблюдающим за прочною и добросовестною кладкой его, а в минуты отдыха за книгой или журналом».

В Степановке Фет начинает работу над мемуарами – интереснейшими, хотя, как принято думать, не самыми искренними («Мои воспоминания», охватывающие период с 1848 до 1889 г., выйдут в 1890 г. в двух томах, а том «Ранние годы моей жизни», в котором освещаются самые «больные» темы жизни автора, будет опубликован уже после его смерти – в 1893 г.[6]). Много в это время Фет занимается и переводами, завершенными в основном уже в 1880-х гг.

Собственных стихов он, однако, пишет мало и почти совсем не печатает (последний, итоговый, как думал тогда Фет, двухтомник он издал в 1863 г.[7]). Он считал тогда, что муза его уже не пробудится от долголетнего сна, и называл себя  «упраздненным сочинителем». Толстой, хорошо знавший поэта, не доверял таким заявлениям: «Я от вас все жду, как от 20-летнего поэта, и не верю, чтобы вы кончили. Я свежее и сильнее вас не знаю человека».

Конечно, Толстой оказался прав.

                                                           * * *

В 1877 г. Фет продал благоустроенную им Степановку, купил дом в Москве и живописное, над склоном реки, имение Воробьевку в Щигровском уезде Курской губернии. Лето он теперь проводит здесь, а зиму в Москве. Все хозяйственные заботы переданы управляющему. И муза к освободившемуся, наконец, от житейских попечений поэту приходит немедленно – вся огнях, в лучах и молниях.

Ты вся в огнях. Твоих зарниц

И я сверканьями украшен…

(«Ты вся в огнях. Твоих зарниц…», 1886)

Под названием «Вечерние огни» Фет выпустил четыре сборника («выпуска») новых своих стихотворений (1883, 1885, 1889, 1891). Пятый он уже не спел выпустить.[8] Предназначавшиеся для него стихотворения частично и в ином порядке вошли в изданный после смерти Фета двухтомник «Лирические стихотворения» (1894), подготовленный его почитателями – критиком Н.Н. Страховым и поэтом К.Р. (великим князем Константином Константиновичем Романовым).

«Вечерние огни» – эти книжки, изданные «для друзей», и, пожалуй, лучшее из написанного Фетом. В них огни, которые зажег уединенный человек, «не занавесивший вечером своих окон», светоч воспоминания, пламя любви, жар сердца, свет звезд, огни космоса.

Какая ночь! Алмазная роса

Живым огнем с огнями неба в споре,

Как океан, разверзлись небеса,

И спит земля – и теплится, как море.

Мой дух, о ночь, как падший серафим,

Признал родство с нетленной жизнью звездной

И, окрылен дыханием твоим,

Готов лететь над этой тайной бездной.

(«Как нежишь ты, серебряная ночь…», 1865?)

Сбежали тени ночи летней,

Тревожный ропот их исчез,
Но тем всевластней, тем заметней
Огни безоблачных небес.

Как будто волею всезрящей
На этот миг ты посвящен
Глядеть в лицо природы спящей
И понимать всемирный сон.

(«Есть ночи зимней блеск и сила…», 1885)

Огонь во всех видах и смыслах – сквозной образ поздней лирики Фета, способного видеть, как «сердца звучный пыл сиянье льет кругом» и как «неподвижно на огненных розах живой алтарь мирозданья курится».

И так прозрачна огней бесконечность,

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, солнце мира.

                                                               («Измучен жизнью, коварством надежды…», 1864?)

«Там человек сгорел» – этой строкой, которую будет часто вспоминать Александр Блок, завершается стихотворение «Когда читала ты мучительные строки…» (1887). В трех его строфах есть вздымающиеся потоки «страсти роковой», перегоревшая жизнь, заря в степи и лесной пожар, а где-то в глубине – неявное воспоминание о судьбе «Елены Лариной». В одной строфе из поэмы «Студент» тоже есть пожар, и тоже в связи с пламенем страсти:

…Кто любит так, не знает,

Чего он ждет, чем мысль его кипит.

Спросите вы у дома, что пылает:

Чего он ждет? Не ждет он, а горит,

И темный дым весь искрами мелькает

Над ним, а он весь пышет и стоит.

Надолго ли огни и искры эти?

Надолго ли? – Надолго ль всё на свете?

Но главный огонь, по Фету, это тот, который заключен Творцом в груди человека, он «сильней и ярче всей вселенной», перед ним даже солнце лишь «мертвец с пылающим лицом» («Не тем, Господь, могуч непостижим….», 1879). И только об этом огне пожалеет поэт, покидая сей мир:

Не жизни жаль с томительным дыханьем, –

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

                                                                              («А.Л. Бржеской», 1879)

Поздние стихи Фета, отчасти под влиянием Тютчева, приобрели некоторую философичность, но мысль в них часто почти без остатка поглощена эмоцией, интонацией. Эти стихи, как музыку, трудно пересказать. «Стих Фета, – писал Н.Н. Страхов, – имеет волшебную музыкальность, и притом постоянно разнообразную; для каждого настроения души у поэта является своя мелодия, и по богатству мелодий никто с ним не может равняться». П.И. Чайковскому же Фет вовсе напоминал Бетховена, а не кого-нибудь из поэтов: «Подобно Бетховену, ему дана власть затрагивать такие струны нашей души, которые недоступны художникам, хотя бы и сильным, но ограниченным пределами слова. Это не просто поэт, а скорее поэт-музыкант, как бы избегающий даже таких тем, которые легко поддаются выражению словом».

Фету действительно как будто тесно было в пределах слов. Поэтических деклараций на этот счет у него множество.

О если б без слова

Сказаться душой было можно!

(«Как мошки зарею…», 1844)

Что не выскажешь словами,

Звуком на душу навей!

(«Поделись живыми снами…», 1847)

Людские так грубы слова,

Их даже нашептывать стыдно!

                                                               («Людские так грубы слова…», 1889)

Одно позднее стихотворение 1887 г. целиком посвящено этой теме:

Как беден наш язык! — Хочу и не могу. –

Не передать того ни другу, ни врагу,

Что буйствует в груди прозрачною волною.

Напрасно вечное томление сердец,

И клонит голову маститую мудрец

Пред этой ложью роковою.

Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг

И темный бред души и трав неясный запах;

Так, для безбрежного покинув скудный дол,

Летит за облака Юпитера орел,

Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах.[9]

Обойтись без слов, составлять тексты из одних звуков, подобно позднейшим модернистам, Фет не пробовал, хотя Тургенев, например, шутил, что ждет от него стихов, которые надо будет произносить одним шевелением губ. Фет владел тайной слова. Звучание у него неотделимо от смысла, часто «несказанного», но внятного неравнодушному читателю. Слово поэта не просто слово, а, по Фету, «крылатый слова звук». Между прочим, когда сборники своих стихов он составлял сам, особенно  заботился, чтобы два одинаковых по стихотворному размеру и количеству строф стихотворения не оказывались рядом. Этим и достигалось впечатление необыкновенного «богатства мелодий».

В ранней лирике Фета мелодии его стихов чаще камерные, интимные. Поздние стихи звучат уже почти органною мощью.

Я видел твой млечный, младенческий волос,

Я слышал твой сладко вздыхающий голос –

И первой зари я почувствовал пыл;

Налету весенних порывов подвластный,

Дохнул я струею и чистой и страстной

У пленного ангела с веющих крыл.

Я понял те слезы, я понял те муки,

Где слово немеет, где царствуют звуки,

Где слышишь не песню, а душу певца,

Где дух покидает ненужное тело,

Где внемлешь, что радость не знает предела,

Где веришь, что счастью не будет конца.

                                                               («Я видел твой млечный, младенческий волос…», 1884)

Как ни странно, поздняя его лирика в основном любовная. По страстности стихов о любви, написанных 70-летним человеком, Фет, как полагают, почти не имеет себе равных во всей мировой поэзии (вспоминают в этой связи обычно лишь И.В. Гёте).

Моего тот безумства желал, кто смежал

Этой розы завои, и блестки, и росы;

Моего тот безумства желал, кто свивал

Эти тяжким узлом набежавшие косы.

Злая старость хотя бы всю радость взяла,

А душа моя так же пред самым закатом

Прилетела б со стоном сюда, как пчела,

Охмелеть, упиваясь таким ароматом.

                                                               («Моего тот безумства желал, кто смежал…», 1887)

Когда Фета спрашивали, каким образом он, по его собственным словам, «полуразрушенный, полужилец могилы», может так писать о любви, он отвечал просто и, наш взгляд, вполне искренне: «По памяти». А в стихах отрицал власть над собой времени, побежденного силой внутреннего «огня»:

Все, все мое, что есть и прежде было,

В мечтах и снах нет времени оков;

Блаженных грез душа не поделила:

Нет старческих и юношеских снов.

За рубежом вседневного удела

Хотя на миг отрадно и светло;

Пока душа кипит в горниле тела,

Она летит, куда несет крыло.

(«Все, все мое, что есть и прежде было…», 1887)

Покуда на груди земной

Хотя с трудом дышать я буду,

Весь трепет жизни молодой

Мне будет внятен отовсюду.

(«Еще люблю, еще томлюсь…», 1890)

Могущество своей лирики Фет понимал ясно и заявлял прямо, без лишней скромности: «Надо быть совершенным ослом, чтобы не знать, что по силе таланта лирического передо мной все современные поэты в мире сверчки». В это заявлении – вопиющее самомнение, но едва ли оно слишком далеко от истины. Во всяком случае, Страхов, К.Р. и философ и поэт Владимир Соловьев, корреспонденты и ближайшие литературные советчики Фета под конец его жизни, подписались бы под этими словами.

От Владимира Соловьева культ поэзии Фета перейдет к символистам, а Страхов станет первым его биографом, почитавшим в Фете не только поэта, но и человека. В одном письме к нему Страхов, надо думать, не сильно лукавя, писал: «Вы для меня человек, в котором все настоящее, неподдельное, без малейшей примеси мишуры. Ваша поэзия – чистое золото, не уступающее поэтому золоту никаких других рудников и россыпей. Ваши заботы, служба, образ жизни – все также имеет настоящий вид железа, меди, серебра, какой чему следует».

* * *

Трудолюбию находящегося в преклонных годах Фета можно удивляться не меньше, чем любовному пылу его старческих стихов. В 1880-е гг. один за другим выходят его переводы античных классиков: весь Гораций (1883), все стихотворения Катулла (1886), все элегии Тибулла (1886) и Проперция (1888), «Энеида» Вергилия (1887–1888), все сатиры Персия (1889), все эпиграммы Марциала (1891), «Метаморфозы» (1887) и «Скорбные элегии» Овидия (изданы в 1893, уже посмертно) и др. А из многочисленных переводов Фета из новоевропейской поэзии достаточно назвать полностью перевденного им «Фауста» Гете (1888). Кроме того, в поздние годы Фет почти профессионально занимался немецкой философией, увлекаясь особенно Ф. Шопенгауером. Перевод главного  его сочинения – «Мир как воля и представление» – Фет завершил и издал в 1888 г. Всех переводов набирается более чем на десять полновесных томов, которые, пока, к сожалению, не собраны[10].

Последние годы Фета были отмечены знаками внешнего признания. За полный перевод сочинений Горация он в 1884 г. получил Пушкинскую премию Императорской Академии наук, в 1886 г., за совокупность трудов, был избран ее членом-корреспондентом. При посредничестве великого князя Константина Константиновича (К.Р.) он в 1888 г., накануне «пятидесятилетия музы» получил звание камергера, лично представлялся императору Александру III и был очень доволен и горд, лишний раз вызывая раздражение знакомых, даже из числа не самых либеральных. Похоронить себя Фет завещает именно в придворном мундире. И его желание будет исполнено: на отпевании в университетской церкви св. мц. Татианы он лежал именно в придворном мундире, и это стало его последней демонстрацией против не нравившегося ему «духа времени».

                                               * * *

Последние дни поэта были омрачены тяжелейшими приступами астмы (которой он страдал всю жизнь), и кончина его была странной. О ней со слов очевидицы в 1916 г. в своей книге «Ледоход» рассказал Б.А. Садовской, известный литератор Серебряного века, повсюду собиравший сведения о Фете.

Утром 21 ноября 1892 г. он внезапно пожелал шампанского и отправил жену к доктору за разрешением, потом призвал секретаршу и продиктовал ей записку: «Не понимаю сознательного преумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному». Подписавшись под этими словами, вдруг схватил со стола ножик для разрезания бумаг. Секретарша ножик отняла и стала звать на помощь. Тогда он бросился бежать по комнатам к шифоньерке, где хранились столовые ножи, не смог открыть дверцу и рухнул на стул со словом «черт!» Глаза его широко раскрылись, будто он увидел что-то страшное, рука поднялась для крестного знамения, и Фет-Шеншин умер.

«Наш поэт не был самоубийцей, – заключил рассказ Садовской, – хотя, как видно из предсмертной записки, имел твердое намерение покончить с собой из-за невыносимых страданий. В этом намерении ему помешала сама смерть».

Как любое единичное свидетельство, к тому же дошедшее из вторых рук, этот рассказ вызывает оправданные сомнения. Каждый вправе верить или не верить этому рассказу. Достоверно известно лишь то, что поэт, в стихах так часто упоминавший о «сердце», умер от инфаркта.

Возможно, лучшее надгробное слово о Фете принадлежит Страхову. Находится оно в его письме от 28 ноября 1892 г. к С.А. Толстой, супруге Льва Толстого:

«Последние годы были ему очень тяжелы; он говорил мне, что иногда по часу он сидит совершенно одурелый, ни о чем не думая и ничего не понимая… Он был сильный человек, всю жизнь боролся и достиг всего, чего хотел: завоевал себе имя, богатство, литературную знаменитость и место в высшем свете, даже при дворе. Всё это он ценил и всем этим наслаждался, но я уверен, что всего дороже на свете ему были его стихи и что он знал: их прелесть несравненна, самые вершины поэзии. Чем дальше, тем больше будут это понимать и другие. Знаете ли, иногда всякие люди и дела мне кажутся несуществующими, как будто призраками и тенями; но, встречаясь с Фетом, можно было отдохнуть от этого тяжелого чувства: Фет был несомненная и яркая действительность».

[1] Статья является немного сокращенным и исправленным вариантом статьи, опубликованной в качестве предисловия в кн.: Фет А.А. Стихотворения. М.: Эксмо, 2012. С.49–78 (Б-ка всемирной литературы).

[2] О том, чьим сыном поэт был в действительности – Фёта или Шеншина, а главное, о том, что он сам об этом думал, до сих пор ведутся дискуссии. Дошедшие до нас высказывания Фета на этот счет противоречивы. Больше растиражирована первая версия (об отцовстве Фёта), восходящая к биографическим изысканиям Г.П. Блока (Рождение поэта: Повесть о молодости Фета: По неопубликованным материалам. Л., 1924; Летопись жизни А.А. Фета / Публ. Б.Я. Бухштаба // А.А. Фет. Традиции и проблемы изучения. Курск, 1985). Новейшие исследователи предпочитают вторую версию, основываясь, в частности, на «Воспоминаниях» Фета. См.: Шеншина В.А. А.А. Фет-Шеншин: Поэтическое миросозерцание. 2-е, доп. изд. М., 2003; Кошелев В.А. Афанасий Фет: Преодоление мифов. Курск, 2006. Здесь же см. и о других спорных вопросах его биографии.

[3] Впервые в соответствии с планом Фета, составленным им в 1892 г., его стихотворения были изданы выдающимся исследователем его творчества Б.Я. Бухштабом в 1937 г. в серии «Библиотека поэта». Ту же композицию, но с некоторыми дополнениями (в части стихотворений, не вошедших в основное собрание) и различными текстологическими решениями, он повторил в двух других подготовленных им изданиях для той же серии:  Фет А.А. Полн. собр. стихотворений. Л., 1959; Фет А.А. Стихотворения и поэмы. Л., 1986.

[4] Наблюдение А.Е. Тархова. См., например, в предисловии и комментариях к подготовленному им изданию: Фет А.А. Сочинения: В 2 т. М., 1982.

[5] Первое переиздание этих очерков (с попыткой реконструкции авторской композиции) было предпринято не так давно: Фет А.А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство / Сост., подг. текста, вступ. статья В.А.Кошелева и С.В.Смирнова. М., 2001.

[6] Репринтное переиздание всех трех книг этих воспоминаний см.: Фет А.А. Воспоминания. <В 3 т.>. М., 1992.

[7] Первые прижизненные сборники стихотворений Фета (1840, 1850, 1856 и 1863) в их исходном виде воспроизведены в новейшем научном издании: Фет А.А. Сочинения и письма: <В 20 т.>. <Т.1:> Стихотворения и поэмы. 1839–1863 / Тексты и коммент. подгот. Н.П. Генералова, В.А. Кошелев, Г.В. Петрова. СПб., 2002.

[8] Пятый выпуск «Вечерних огней» в соответствии с реконструируемым исследователями авторским замыслом вошел вместе с четырьмя изданными при жизни поэта выпусками  в кн.: Фет А.А. Вечерние огни / Изд. подготовили Д.Д.Благой, М.А.Соколова. 2-е изд. М., 1979 (сер. «Литературные памятники»). Новейшее комментированное издание «Вечерних огней» см. в кн.: Фет А. А. Сочинения и письма: В 20 т. Т.5: Вечерние огни. Стихотворения и поэмы 1864-1892 гг., не вошедшие в сборники. Кн. 1. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2014.

[9] Детальный и тонкий разбор этого стихотворения см. в кн.: Ранчин А.М. Путеводитель по поэзии А.А. Фета. М., 2010.

[10] В выходящем сейчас собрании сочинений Фет был предпринят первый такой опыт, см.: Фет А.А. Собрание сочинений и писем: В 20 т. Т.2: Переводы. 1839–1862. СПб., 2004.

Владимир Леонидович Коровин ‒ доцент филологического факультета МГУ имени М.В.Ломоносова.